Он вошел, как всегда неслышно. Это была его фишка – неслышно
входить. Заигрался мальчик в десантников. Дурачечек. Забыл, какой у
меня нос! Я, еще до того как он дверь открыл, почувствовала его запах.
Запах тяжелого мужского пота, дешевых сигарет, и, почему-то спермы.
«Он, что, решил все-таки мне изменить?», – усмехнулась тихонько, – «Это
хорошо, может теперь он меня отпустит». – Ты где была, сука? – на
такие вопросы лучше не отвечать. Оправдываться нет смысла. Лучше
притаиться и молчать. Я вижу его отражение в зеркале трюмо, губы сжал,
глаза, кровью налились, но, пожалуй, не от гнева, скорее от перепоя.
Нет, когда он такой, свой страх показывать нельзя, будет хуже. По этому
продолжаю расчесывать волосы. Как бабушка учила – сто раз на лево, сто
на право, сто вперед, сто назад… – Сука, я тебя
спрашиваю, ты, где была? Где шлялась? Я тебя по всему городу искал,
опять в Москву уезжала? Тварь, ну какая же ты тварь, – сжал горло
тяжелой рукой, скользнул по волосам, потом резким движением намотал их
на руку, притянул к себе. Наклонился, покачиваясь, смотрит в глаза.
– Ну, что? Нагулялась? Нагулялась, я тебя спрашиваю? – и, наотмашь, по
щеке… (Не ожидала. Опять увернуться не успела, завтра синяк на всю
скулу расплывется. Соседки будут хихикать, девчонки, смотреть с
пониманием и жалостью…) – Ты что, делаешь, – бросаю сквозь зубы, – Синяки же останутся. Перед людьми стыдно. – Надо же! С синяками ей ходить не нравится! А мне с рогами нравится? Ты с кем, была, говори, дрянь! – Ну что ты хочешь, чтобы я тебе сказала… – отвечаю тихо, почти скучно. – Говори, кто он? Или хочешь сказать, ты все по своему еврейчику сохнешь? – Не трогай его, – перехожу на шепот. – Ах, не трогай! А я еще как трону! – и по щекам. Ладонь сухая, жесткая, словно бьет деревянной доской. – Я хочу знать его имя! –
Имя, сестра, имя, – не выдержав, передразниваю я, и улыбаюсь, (теперь
уж все равно), в открытую. Во весь рот. Одним ударом кулака, он
сваливает меня с хрупкой «думочки». – Вставай, я сказал, вставай, тебе же хуже будет! Вот
тут главное не вставать. Когда мы видим в фильмах, как кого-то бьют
ногами, всегда очень страшно. Кажется, что больнее ничего быть просто
не может. На самом деле, встать, страшнее. Кулаком можно ударить в
лицо, в грудь, женскую, предназначенную для того, чтобы выкармливать
детей, а не для того, чтобы подставлять ее под чьи-то удары. В мягкий,
такой беззащитный живот. А ногами… Тут главное, правильно лечь,
максимально свернувшись. Приподняв локти и прикрывая ими лицо. И
пальцы. Обязательно нужно спрятать пальцы. Пониже, под грудь. Они
хрупкие, ломаются очень быстро, с каким-то непонятно жамкающим хрустом. А
спиной лучше всего к чему-нибудь прижаться. К стене, кровати, шкафу…
Конечно, можно было бы забиться в угол, подвернув ему место и так
господом для порки предназначенное. Но. Тогда он может вскользь ударить
по спине. А это невозможно. Спина, как и живот, у меня сейчас места
запретные. Потому, что там, уже восемь недель я храню свою тайну. Моя
тайна, самая сладкая тайна на свете. Но у нее, а точнее у него, тяжелый
характер. Он не любит кофе, и просто ненавидит сигаретный дым, но зато
очень любит пирожные с жирным масляным кремом. Из-за него я, каждый
раз, когда появляются деньги, бегаю по городу, скупая эти самые
пирожные. Я, искренно ненавидя крем, ем их везде, на улице, в автобусе,
и, даже, удивляя продавцов, прямо в магазине. Зато он счастлив. Он.
Мой будущий сын. Я всегда знала, что у меня будет сын. («Женщины нашего
рода всегда рожают своим мужьям сыновей…») Я знала, что у меня будет
мальчик, как знала, что я беременна, с первого дня зачатия. Просто
знала, и все. Я так и про других женщин знала, увижу подругу: «Милая,
да ты беременна!» и не разу не ошибалась. Это у меня в крови. В
бабушку. Она тоже всегда «видела». А еще «видела» болезни, лечила людей
и животных руками. Мама тоже лечит. А вот я… «У тебя другое,
предназначение, мамэлэ, ты пришла в этот мир, чтобы лечить души. Он
знал, для чего тебя создавал…» Я всегда, видела беременных, но не
знала, что с собой это будет так ярко. Я поняла, что он появился, в то
самое утро как встала с кровати. Я ходила, и удивлялась: «Вы все на
меня смотрите, неужели, вы не видите, как я изменилась? Во мне теперь
другая жизнь. Будущий сын. Данилка». Словно услышав свое имя, он
отозвался изнутри, то ли вздохнул, то ли повернулся неловко. «Спи
малыш, спи, мама тебя в обиду не даст», – но этим неясным неслышным
движением, он словно вырвал меня из того кокона, где я находилась. Удары
становились почти нестерпимыми, муж бил, стараясь попасть в самые
«женские» места. Да, чему-чему, а бить, их там, в ВДВ, научили. Он
словно выбивал из меня, то, чем я, в сущности, и была – женщину. И
повторял: «Ну, говори же, говори, изменяла?» «Да, да, да», – не
выдержала я, – «Изменяла! С кем?» – буквально озверел он. Откуда же я
знаю? Надо кого-то быстро придумать. Что не изменяла, он все равно не
поверит. Ведь он для себя все решил. Откуда ему знать, что у меня
теперь личная тайна, и я живу только ей. Видимо я расслабилась, а может, просто устала лежать «клубочком». И сразу «пропустила» сильный удар в лицо. Перед
глазами поплыли круги, потом какая-то кровавая пена. Вдалеке надрывно
заплакал ребенок. «Не плачь, солнышко, мама с тобой. Мама тебя укроет.
Он устал, слышишь, как он хрипит? Не бойся. Скоро-скоро, мы соберем с
тобой чемодан и уйдем, далеко-далеко. Мы будем жить вдвоем, я буду петь
тебе песни про кота. Не хочешь про кота? Ну, тогда про заиньку. Вот,
молодец, успокаивайся. Мы будем собирать цветы, а зимой будем играть в
снежки. Я покажу тебе бабушкину Москву. Мы же съездим к бабушке, да?
Она тебя сразу полюбит, потому, что ты будешь сильный и красивый. С
глазами чайного цвета. А ведь здорово было бы, если б ты родился рыжим!
А почему и нет, в нашем роду достаточно рыжих генов. Барух Ата, Адонай,
Элохейну, Мелех хаолам! Великий господи, сделай так, чтобы он был
рыжим. Ты будешь, красивым, как росинка под солнышком, нет, как само
солнышко! У тебя будет белая кожа, и карие глаза. Все девчонки будут в
тебя влюбляться. И ты будешь счастливым. Очень счастливым. У тебя буду
я. И савта, тоже у тебя будет. Я расскажу тебе о ней. Я буду учить тебя
Торе. Ты же потомок коhенов. Ты, парень, из колена Аронова. Ну, этого
тебе пока не понять…», – и снова, он, отзываясь на волну боли, вздохнул
там внутри, – «Тихо, тихо, тихо. Ты должен притаиться. Ты не должен
никому рассказывать, что ты есть, а то он отберет тебя у меня. Он
никогда не позволит, что бы я любила кого-то кроме него. Хочешь, я спою
тебе песенку: «У меня есть тайна, цвета апельсина, или даже солнца,
солнца самого…» Не нравится, ну тогда давай просто поспим». Я все быстрее и быстрее падала в спасительную глубину. *** – Мири, Ми-и-и-и-ири! Выходи гулять! Мири, блин, глухая что ли? Ми-и-ири! Мишка! Медвежонок! Ты идешь? – Я не могу, меня бабушка наказала. Я вчера сандалик порвала. – Да плевать на сандалик, мы в футбол идем играть, на воротах некому стоять. Пойдем. – Бабушка говорит, это не девочкино дело, мячом носы разбивать… – Ну, как хочешь… –
Нет. Стойте. Я уже иду, – и, подтянув застиранный шортики, кое-как
привязав веревочкой, сандаль с оторванной лямочкой к ноге, радостно
поскакала по ступенькам. Уже у входа оглядела себя в старые почерневшие
стеклянные двери, поплевав на ладошки, пригладила волосы и чинной
походкой пошла на улицу (бабушка говорит, не пристало девочки носиться,
как оглашенная). *** – Ну что пришла в себя? – Мишка с тревогой заглядывал мне в лицо, – Хорошо. Потом
раздел посадил в теплую ванну (когда налить-то успел), начал нежно,
детской губкой смывать кровь. С волос, с лица, с плеч, с груди. Мне не
больно. почему-то чувствую, что я не в ванне Я сижу в углу на табуретке
и смотрю, как я сижу в ванной, а муж моет меня. – Тебе опять плохо? В обморок не упадешь? Что-то зрачки совсем узкие… Ты мне тогда скажи. Ты говорить можешь? Я
кивнула головой. С носа сорвалась тяжелая черно-красная капля, упала
вводу. Сначала чуть-чуть притонула, потом вернулась на поверхность и
раскудрулась, расплылась маленькой медузкой. Шлеп. Рядом поплыла
вторая. Затем третья… Целый медузкин аквариум. – Ты головой-то не
мотай. Ты скажи. Можешь говорить? Ну? – он требовательно смотрел на
меня. Я разодрала ленивые распухшие губы (в рот, жадно разъедая ранки,
потекли слезы). Вздохнула с всхлипом… – Отпусти меня, а? – Нет. Нет. Нет, – он повторял и повторял, и как всегда «завел» сам себя. –
Нет, – и удар кулака в кафельную стену. Только крошки полетели,
несколько штук болезненно воткнулось в спину. Но это ерунда. Мне можно
не бояться. Сегодня он меня больше не ударит. Просто побоится убить, –
Нет, не могу. Ты же понимаешь, я люблю тебя, я не могу без тебя жить,
просто пропаду. Ты не бойся меня, малыш, я тебя больше никогда не трону
(одному Господу известно, сколько было этих «никогда»). И вдруг
расплакался. Громко. Истерично. Встал на колени перед ванной, целовал
пальцы. Не сломанные пальцы. Сегодня не сломанные пальцы. И плакал,
плакал. Я тяжело неловко повернулась, протянула руку, начала гладить
его по волосам, щеке. Он ловил губами мою руку, пытался плечом прижать
ее покрепче к своему лицу, собакой заглядывал в глаза. – Ну, успокойся, Миша. Успокойся, ты же мужик. Все будет хорошо. У нас все будет хорошо… «Бедный, бедный, бедный мой мальчик. Что же я с тобою сделала?! Господи, простишь ли Ты меня за это?» *** рассказ не дописан. Данилка умер еще до своего рождения. и писать сразу стало не о чем... Вы знаете, что тех, кто умер до рождения не крестят?
Все это ужасно, но героиню не жалко. Надо так упасть что остался только один инстинкт самосохранения. А он может в будущем подвести и она уберет свои руки и все конец. Она говорит главное не показать страх, да она уже давно его показала. И будет он ее и дальше бить пока она так смирившись будет лежать комочком. Глупая женщина и то что ее бьют она сама виновата. Она выбрала роль жертвы и будет ею и ни что ее не изменит.
...а какой выход ты видишь в этой конкретной ситуации... ...впрочем в большинстве семей, где есть факт физического насилия - меняются лишь детали... ...не показывайте в меня пальцем - сам я только раз пощечину женщине дал... ...просто много живу и много вижу...
В этой конкретной ситуации выхода нет. Она выбрала роль жертвы, она ею и живет. Ей навряд ли даже психологи помогут избавиться от этого. А в других случаях надо защищать себя и не боятся мужского пола
На пустом месте возникают такие ситуации и ни кто от них не застрахован. Что бы не появились такие избиения не надо позволять ударить себя в первый раз. Если же получила то надо дать ответный, что бы мужчина не вошел во вкус и не думал что он сильная половина человечества, которая может командовать слабой половиной
...Яна, ну ты же понимаешь, что обычно мы не оставляем вам даже шанса нас ударить - в нас природой заложено защищать и защищаться... ...то есть мы тупо здоровее - и после некоторых ударов женщина может просто не подняться... ...хотя я видел, как девушка надавала по шее (причем жестоко) одному парню - еще в старших классах...
Шанс ударить хотя бы раз всегда есть. Да можно после ударов и не подняться, но если женщина смирится раз и не ответит в мужчине откладывается в мозгах безнаказанность что ли. В следующий раз он точно так же будет решать проблему не разговором а кулаком.
